22:36 

[81.

меня не помнят.
Сегодня у меня сны с бубенчиками и красноватое небо с привкусом лимонной кислоты: как-то очень по-осеннему трезво и жалостливо. Я докуриваю последнюю сигарету из пачки и улыбаюсь.
Моя осень начинается двумя днями раньше.

23:43 

[82.

меня не помнят.
Он писал мне сегодня ночью. Около четырех. Он писал мне на сотовый, и, наверное, думал, что я ему отвечу. Отчаянно и несколько просветленно, дважды: четыре семнадцать и четыре двадцать девять. Лег я в три, уснул практически сразу, без снов и каких-либо намеков на мои обычные кошмары. И я не ответил на его sms. Ни на одну.
Он читал изредка мой дневник и просил меня мыслить позитивно. Полгода назад - уже больше, умер человек, которого он любил, и он просил меня мыслить позитивно - и я все никак не мог этого понять. Да и сейчас не могу. Он возвращал меня в эту реальность и пытался обнять, когда мне было совсем херово. То, что я шарахался, его не смущало. Да мы и виделись с ним раз в полгода; звонил он мне, правда, куда чаще. Говорил, что я идиот, и что должен быть более оптимистичным.
Он звонил мне еще во вторник, говорил, что жизнь продолжается, и мне не следует раскисать. Аккуант мой на ласт.фм просматривал и видел, что за депрессняк я слушаю, и поэтому звонил.
Сегодня ночью он отправил мне sms.
Он писал: "Все не напрасно. И все не исчезает навечно. Мы никогда не расстаемся с теми, кого любили."
Он писал: "Расскажи им это. Всем преданным, и брошенным, праведникам и подлецам, политиканам, солдатам, которые гибнут, но выносят детей."
Он писал: "Они должны знать. Иначе так трудно жить..."
Наверное, он расчитывал на ответ, но я ничего не слышал.
Но я проснулся только около двенадцати, от хрипловатого голоса Пита, возвышенно напевающего "Send the pain below" посредством моего мобильника.
Его мать плакала в трубку. Он помахал ей рукой, когда она возвращалась с работы, с ночной. Помахал и выпрыгнул из окна. Не помню, какой там был этаж. Его мать плакала мне в трубку и просила объяснить, что произошло с ее сыном. Может, я неправильно понял из рыданий.
Он писал, что все не напрасно, а спустя четыре часа покончил с собой.
Есть что-то неправильное в этом мире: у него теперь - койка в морге, а у меня нет шансов понять, что он имел в виду.

22:26 

[83.

меня не помнят.
Страдаю бессонницей. Небо сегодня красное, смотрит на меня опухшими с похмелья глазами и требует минералочки, или, на крайний случай, дождя. Я требую от него, чтобы книга никогда не заканчивалась. Или чтобы я смог читать ее без передыху еще хотя бы трое суток. Небо меня не слушает: небо надо мной смеется.
Я не возвращаюсь домой и храню письма во внутреннем кармане рубашки. Сегодня их три с половиной, и теперь их не будет еще, как минимум, несколько месяцев.
Я покупаю два билета на Дельфина и торжественно сжигаю их прямо перед кассой, с помощью дешевой китайской зажигалки синего цвета. Задохнувшись в чужом пятом апреле, я пишу на руке маркером: "Мы никогда не..."
Потом у меня сдыхает маркер. Потом у меня сдыхает аккамулятор в плеере. Потом начинается дождь. Потом мне не хватает места. Потом начинается апокалипсис.
Я просыпаюсь: или не просыпаюсь.
Я страдаю бессоницей, все помнят?

14:51 

[84.

меня не помнят.
Октябрь выдался странным, богатым на дни рождения моих родственничков и на нелепые смерти. Октябрь двигался по вскрученным, вскрытым и кровоточащим, периодически разрдраженно выплевывая столь обожаемые многими погодные явления. Октябрь всучил мне книгу Митчелла и сказал: "Читай!", октябрь нервно прикуривал мои сигареты и перебил все зеркала в доме. Октябрь махал рукой соседям, когда в ночь с тридцать первого на первое - на сегодняшнюю ночь - подарил мне новый альбом Шона Моргана, октябрь выдохся и позволил мне захлебнуться восторгом.
В ноябре ожидаются: день рождения непосредственно мой, проебанный концерт Дельфина в постели, несколько часов ожидания на вокзале, несколько дописанных фиков - может быть, может быть, ну и доделанный тест по истории двадцатого века, на который никогда не хватает времени, и который тоже входит в категорию "может быть". Ноябрь уже расщедрился, прибавив громкость на столь любимом - уже! - мною альбоме, и удосужившись починить мой несчастный ласт.фм, который непонятным образом заработал.
Я выдамся/выдался скорейшему порыву ветра.

18:17 

[85.

меня не помнят.
Курю, значит. Смотрю на тебя и курю. А ты танцуешь мне стриптиз. Извиваешься и двигаешь бедрами в паре метрах от меня. А я перевожу взгляд с сигареты на тебя - и обратно. Сигарета тлеет, ты кидаешь в меня свою майку. Улыбаешься нерпавдоподобно похотливо, как в среднестатистических голливудских фильмах. Слабый запах духов и никотина: я все еще курю, ты все еще танцуешь; извиваешься и двигаешь бедрами.
-And it's the stars, - Кори Тэйлор прдолжает петь на радость соседям, - The stars that lie to you, yeah-ah.
Ты усиленно вихляешь бедрами под вопли Кори из колонок, я прибавляю громкость. Весь дом слушает Stone Sour, не по своей, конечно, воле, но слушает; и строитель, что заделывает швы на внешней стороне дома, нервно выкуривающий пятую за час сигарету в своей люльке, на высоте пятого этажа, тоже слушает.
Кори продолжает петь, ты продолжаешь танцевать, моя сигарета задыхается от старости и медленно затухает в своем последнем приюте - пепельнице. Внимания на нее я уже не обращаю, смотрю на тебя и помалкиваю. Кори поет эту песню уже в пятый раз, она надоедает соседям и строителю, и последний стучит кулаком мне в окно и просит поставить что-то повеселее. Нас он не видит: занавески у меня в комнате плотные, окно едва приоткрыто. Кори поет чуть более громче и обиженней, перспетива заткнуться его не прельщает.
И я говорю:
-Ага.
Говорю:
-Попозже.
Говорю, что подумаю над этим.
Тон голоса Кори меняется на торжествующий. Я закуриваю еще одну сигарету, ты продолжаешь танцевать. Звезды светят для тебя, а ты для меня вихляешь бедрами. Кори поет приглушенно и с некоторым восхищением.

22:39 

[86.

меня не помнят.
Вот сидишь так в сетке, грузишь себе тихонечко какую-то дребедень, и тут...
И тут появляется Секс.

22:55 

[87.

меня не помнят.
А за окном, кстати, снег. На подоконнике снег. На деревьях снег. На дорогах снег. И с неба падает тоже снег, такими крупными клочками ваты - прямо в ладонь.
Такого отвратительно белого цвета, как новенький унитаз в магазине сантехники.

22:47 

[88.

меня не помнят.
Брат звонит мне и плачется в трубку. Я, значит, сижу на лекции по фольклору и мифлологии, а мне звонит брат и плачется в трубку. Плачется, орет так, что слышно даже лектору, а сижу я на задних, кстати, рядах. Брат, значит, орет, что его опять этот мальчик бросил, а лектор на меня косится, а брат орет что ему больно и обидно; да еще и неудобно перед мальчиком - он теперь не знает, дарить ему подарок на день рождения, или не дарить. Лектор удивленно приподнимает брови, а я прикрываю трубку ладонью, и шепчу ему, что день рожденья у братиковского мальчика в марте.
Больно ему! Больно, это когда джинсы с утра поднимаешь с пола, а из кармана зажигалка падает прямо на больной палец. Вот это больно - когда ты, прыгая на одной ноге, ударяешь вторую, ту, что с больным пальцем, о тумбочку - и орешь во всю глотку. Неудобно, когда часы показывают четыре утра, и в квартире не спишь только ты.
Больно ему, блин. Больно - это когда тебе в переполненном транспорте отдавливают ногу, ту самую, что с больным, несчастным пальцем. Обидно, ему, понимаете ли. Обидно - это когда ты материшь этого идиота, оторый отдавил тебе эту ногу, с больным пальцем, а он поворачивается и оказывается твоим лектором по мифологии. Вот это - обидно. А неудобно - это когда оказыается, что это кто-то другой отдавил тебе ногу, а лектор по мифологии и фольклору тут просто рядом стоял.
Неудобно ему, блин. Обидно, понимаете ли.
Неудобно - это когда мать залезает в твой комп, заходит в интернет - а первая страница у тебя дайры. Неудобно, когда она выруливает на флэшмоб, где тебе дают предмет, и тебе надо найти ему девять приличных способов применения, и один - неприличный. Неудобно, когда она звонит прямо после звонка брата, и я все еще сижу на лекции - и просит меня срочно помочь подсказать ей способы приличного применения фаллоса. Неудобно, это когда тебе лектор подсказывает, с интересом выслушивая мамочкины причитания.
Обидно ему, блин.

00:36 

[89.

меня не помнят.
А я сегодня счастливый, и даже если уже не совсем сегодня, я все равно счастливый: не каждый день удается отыметь работников городского транспорта, тех самых, что отвечают за поимку безбилетников и выдачи им штрафа. Я достаю из сумки заячьи уши - а может, наоборот, прячу их в то отделение, где лежат красные Мальборо, а может, я пою на всю их контору новые песни Шона Моргана; и, если слух у меня когда-то и был, то уж голоса нет точно.
Потом я забиваю на графику, орфографию и пунктуацию, и это достаточно заметно по данным записям, я жгу квитанции из странноватой конторы, находящейся в полуподвальном помещении, подбрасываю на радостях книгу Митчелла с белоснежной обложкой, и - о, чудо! - даже успеваю ее поймать прежде, чем она падает в лужу, правда, при этом, в лужу грохаюсь я, ну да какая к чертям разница.
И плюс подзамочно несколько, и плюс еще сотен новых, которые надолго не задерживаются, дневников, и плюс еще один блокнот: на сей раз красный, и, конечно же, плюс два градуса на улице обещают синоптики на завтра, которое наступает примерно через полчаса по моему местному времени. Но я зову облака, и они машут мне обрывочными подкрашенными краями, и я так невъебенно счастлив, что если мне кто-то не даст по разумской соображалке и не отберет наушники, в которых и по сию минуту радостные вопли Шона Моргона, я точно сменю ник на городскойточкатранспортточкафакер, понимаете ли.

20:46 

[90.

меня не помнят.
Судя по этой лирике, по этим текстам, Шон Морган испытывает изумительную страсть к словечку "Fuck" и пистолетам; у меня же страсть непосредственно к Шону Моргану и тоже, кстати, к словечку "Fuck". И, знаешь, мы были бы с ним просто идеальной парой, если бы я был пистолетом.

00:48 

[91.

меня не помнят.
Странный сегодня будет день. Такой же странный, как этот красный шарик слева от моего ника. Мне вот уже четвертый, что ли, год интересно, если этот шарик лопнет, попадут ли его мозги на мой ник, и как это будет выглядеть?
Но вернемся к нашим баранам. Точнее, овечкам: тем самым, двенадцати белым и девяти черным, которые прыгали через заборчик и морочили всем голову недели две, наверное; я не уверен, я не помню детально. За овечек - короткое спасибо и такая же короткая улыбка.
Кстати, на сегодня уже запланирован рейд на море с чайками, джином и братом. Да-да, именно в такой последовательности, брату только не говорите. Кстати, на сегодня обещали ветер, холод, дождь со снегом, и - главную любовь Шона Моргана - пистолет, с помощью которого я когда-нибудь этот чертов шарик все-таки пристрелю.

21:30 

[92.

меня не помнят.
Дни рожденья в моей семье проходят весело: в особенности мой. Как в обыкновенную двухкомнатную квартиру вмещаются три десятка родственников, большинство из которых я даже не знаю, соображалка понять отказывается. Но это еще и вторая часть тайны человечества: они ухитряются все вместе втиснуться в и без того тесную кухню и напиться.
Алкоголь закупается для этого специально, недели за две - несметное такое количество, которого, как всегда, не хваает. После первой рюмки я стараюсь куда-то тихо смыться, и, если очень повезет, то еще пару часов моего отсутствия они не заметят. Потом, впрочем, после очередного тоста в честь именинника, какое-нибудь западло обезательно поинтересуется, где сам именинник. Вот здесь и начинается самое интересное.
Пьяные пляски, пьяниые вопли, попытки выяснить, когда я женюсь, очередное откровение о моей ориентации - все это проходит раз за разом с такой детальной четкостью, что я выучил все наизусть. Им хорошо - они утром ничего не вспомнят. А стеклый, как трезвышко, Скай будет сверяться со сценариями дней рождений предыдущих и тихо похихикивать.
Сегодня у нас некоторое изменение в программе. Вместо первой же рюмки, когда они все по очереди должны расцеловать именинника, то бишь меня, пожать мне руку и пожелать мне долгих лет жизни (одно и то же, одно и то же: я ж стану бессмертным такими темпами), я запираюсь с телефоном на балконе и меняю свою сим-карту. Они пытаются мне позвонить, но так как где я нахожусь, они не знают, а в сотовом симка кого-то из гостей, найти меня они не могут.
Потом им придут странноватые счета за переговоры, но это меня уже не касается - я здесь буду уже не при чем. Они меня, потом, конечно, убьют, но все будет хорошо. Обязательно.
Я не знаю, что бы я делал без твоей улыбки.

02:31 

[93.

меня не помнят.
Скай теперь представляет из себя рекламу суперклея.
С четырьмя пальцами.

18:57 

[94.

меня не помнят.
Плюс еще одна книга Митчелла, на которую я буду молиться еще недели две - и которую так же буду бояться дочитывать, плюс Флейта Ветра, которая тут же палит меня, когда я курю в окно, плюс французский язык, что я собираюсь изучать со следующего семестра, если меня и на сей раз пинками не погонят из универа.
Я свечечен, воском на кончиках пальцев, почти не похмелен и заново сим-карточен - какое, к чертям, перерождение? У меня ни одного календаря за текущий год - зато сотни за предыдущие пять; и я не удивлюсь, если к новому году я найду штук двадцать и за 2007 тоже.
Плюс аккуант на ласт.фм, который почему-то перестал глючить, плюс еще бутылка виски, спизженная у любимых родственничков, припрятанная на черный день, плюс недоделанные карты и минус два градуса на улице. И, это единственный минус, если не считать состояние моего счета на сотовом после вчерашнего вечера.
Мне-то хорошо: я могу еще сутки заебывать всех этой французской песней.

Кстати, вчера мы выяснили, что в детстве я обожал Брюса Уиллиса: он все время курил, трахался в неподходящих ситуациях и постоянно шутил - достаточно нелепо и не к месту, при всем этом ухитряясь каждый раз спасьти мир.
Кстати, вчера мы выяснили, на кого же я так усиленно пытаюсь походить и по сей день.

21:02 

[95.

меня не помнят.
У них кофеиновая война. Они заполняют бланки и рассматривают мою кандидатуру. У меня в руках пластмассовый стаканчик с минеральной водой и шрам на щеке, около уха. Они листают мою трудовую, листают резюме - всматриваются и прихлебывают обжигающий черный кофе. Такой густой, что если опустить в него ложку, она будет стоять. Но ложка здесь ни к чему: кофе у них без сливок и сахара. Они прихлебывают и морщатся, а я мечтаю о сигарете и рассматриваю стены.
Они задают мне нелепые вопросы, на которые я отвечаю пространственно, философски и развернуто, не говоря ни слова о том, что на самом деле следовало бы сказать. Мне нужна эта работа, но она мне не нравится. Они мне тоже не нравятся. Да и вообще, нравится мне здесь лишь минеральная вода без газа, но даже минеральную воду умудрились испохабить - пластиковый стаканчик у меня в пальцах немного трясется, и это - признак того, что у меня дрожат руки.
Они отмечают что-то в бланках, рисуют цветочки в блокнотах, смотрят на меня, морщатся, и вновь прихлебывают кофе. Я сижу уже второй час и сам не рад тому, что приплелся сюда. Я еле живой, и в наушниках, висящих на уровне груди, попискивает Флориан, так жалостливо, будто ему что-то прищемили. Я покачиваю ногой в такт его завываниям и думаю о том, что мне надо делать тест по истории, иначе мне не то что что-нибудь прищемят, но и вовсе оторвут. Но я продолжаю сидеть здесь, философски пожимая плечами на очередной бредовый вопрос, вроде девичьей фамилии моей бабушки. Девичья фамилия моей бабушки - Крылова, но если я скажу это, возможно, это будет выглядеть так, словно к собеседованию я готовился.
Поиздевавшись надо мной два с половиной часа, они закрывают всевозможные бумажки, пряча их в папку, улыбаются кривовато и неискренне, и делают вывод вслух, что они мне позвонят. Наверное. Может быть. Они не уверены. Я провожу пальцем по шраму, нагло хватаю кружку с кофе одного из них и делаю глоток.
У них кофеиновая война, господи бог ты мой, было бы, что пить, а войну мы устроим. Я ставлю чашку обратно на стол и выхожу из кабинета. В коридоре прикуриваю. Флориан в наушниках говорит: "Дыши." Я говорю Флориану: "Заткнись." Уроды выглядывают из кабинета, и один из них мямлит, что курить здесь нельзя. Через минуту в здании их офиса меня уже нет - и я надеюсь, что никогда не будет.

22:23 

[96.

меня не помнят.
01:51 

[97.

меня не помнят.
Мой мозг жрет История России. Наушники у меня висят на шее, из наушников завывает Флориан. Флориан тоже жрет мой мозг, но его завывания можно в любой момент вырубить, и этой мыслью я спасаюсь - и заунывно-оптимистичные вопли Фло не вырубаю. Флориан, тем временем, повторяет: "Дыши." Я дышу, матерю гугль и википедию, а Флориан воет из наушников, значит.
Сотовый раздраженно бормочет голосом Пита, сотовый хочет связать меня с одной из моих одногруппниц - а я этого не хочу; я вообще уже ничего не хочу, кроме как доделать этот чертов тест и заткнуть Флориана. Флориан, тем временем, не затыкается - не поднимается у меня рука вырубить драгоценный винамп, ибо в таком случае надеяться и спасаться мне уже будет нечем. А так есть уверенность, что когда-нибудь я его все-таки заткну. В случае с тестом по Истории России такой уверенности уже нет.
Флориан орет из наушников. Пит орет с помощью сотового. Я ору на них обоих. Все это продолжается уже около суток.
А История России, значит, жрет мой мозг.

07:59 

[98.

меня не помнят.
Коротко о главном:
"Я чист, я чист, я чист - впариваешь ты богам..."

13:59 

[99.

меня не помнят.
Накипело, значит.


Здесь никогда не будет ста фактов обо мне, ибо на сей раз в каком-нибудь пункте я не удержусь: признаюсь в этой великой тайне. Где-то на пункте шестидесятом, до которого уже все равно никто не дойдет, но я признаюсь все равно. И выглядеть это будет примерно так:
Тайна

08:13 

[100.

меня не помнят.
Я - сплошной комок нервов Джо, медитирующий на воображаемые стрелки настенных часов. Настенных часов у меня нет, а нервы - у Джо, да и у меня тоже, сдают. Я просыпаюсь от переплетенных, веревочных кошмаров ровно через пятнадцать минут после того, как вырубился на клавиатуре, и медетирую на воображаемые стрелки.
Кстати, стрелки меня сегодня не любят: стоят на одной и той же отметке, а я представляю собой сплошной, переплетенный комок нервов Джо - точь-в-точь как мои кошмары. Плюс синяки на запястье, плюс одна и та же фраза полусуточно в винампе, плюс один градус тепла на улице. Плюс десять часов с копейками - и срелки застыли, замерли, а я губами непосушными продолжаю шевелить и подбадривать их: тик-так, мол, тик-так. Ага, щас, прям - стрелки этого не говорят, но мне кажется, что говорят, и я им улыбаюсь.
У меня вторая книжка Митчелла, у меня Мураками, тот, что Рю, с "Экстазом" и дальше по тексту. А у меня сдают нервы, те, которые Джо, и те, которые мои. Меня любят мелкие спиногрызы лет десяти, а я люблю вокалиста странноватой Австралийской группы; а стрелки часов меня не любят, и все еще стоят - хотя вокалист странноватой Австралийской группы, с не менее странноватым и несущим в себе глубокий смысл названием, эти самые воображаемые мною стрелочки любит.
У меня пальцы трясутся и сотовый замерзает, воздух в комнате прокурен настолько, что можно не то что топор вешать, и даже не то, что два топора, но словно здесь веками растаманы жили; а ведь всего-то сплошной комок нервов Джо медетирует.
"И чего ты, Скай, нервничаешь," - спрашивает меня один из тех пидорасов, который вроде как и не особо пидорас, и даже не из Бразилии. - "Ты же куришь."
Потом я рассказываю ему о нелепых воображаемых стрелочках настенных часов, и он уже задается другим вопросом:
"А что же ты, Скай, куришь в подобных случаях?"
Я курю сплошной комок нервов Джо, что подразумевает под собой то, что я курю самого себя.
Не занимайтесь, дети, любовью с собственной психикой: контрацепция еще не достигла таких высот, чтобы обезопасить себя от размножения личности, то бишь, шизофрении.
Ах, значит, запись, кстати, сотая - юбилейная.

Все собаки попадают в.

главная